«Участь моя решена. Я женюсь...»

«В этом выпуске рубрики прозвучит проза Александра Сергеевича Пушкина, редко исполняемая актёрами-чтецами с концертной эстрады и ещё гораздо реже встречающаяся в фондовых, архивных записях.

Набросок “Участь моя решена. Я женюсь...”, датированный 1830 годом имеет автобиографический характер. Ведь 6 мая того года состоялась помолвка Александра Пушкина и Натальи Гончаровой... Как это событие отразилось в творчестве Александра Сергеевича, мы сейчас услышим, благодаря записи, сделанной актёром Дмитрием Журавлёвым.

Итак, Александр Сергеевич Пушкин, письмо “Участь моя решена. Я женюсь...” Читает Дмитрий Николаевич Журавлёв».

В сто восемьдесят втором выпуске рубрики «200 лучших записей на стихи Александра Сергеевича Пушкина» радиостанции «Новое радио» прозвучала фонограмма из фонда грамзаписей Отдела искусств Краснодарской краевой юношеской библиотеки.

Участь моя решена. Я женюсь...

Та, которую любил я целые два года, которую везде первую отыскивали глаза мои, с которой встреча казалась мне блаженством - боже мой - она... почти моя.

Ожидание решительного ответа было самым болезненным чувством жизни моей. Ожидание последней заметавшейся карты, угрызение совести, сон перед поединком, - всё это в сравнении с ним ничего не значит.

Дело в том, что я боялся не одного отказа. Один из моих приятелей говаривал: “Не понимаю, каким образом можно свататься, если знаешь наверное, что не будет отказа”...

Жениться! Легко сказать - большая часть людей видят в женитьбе шали, взятые в долг, новую карету и розовый шлафорк.

Другие - приданое и степенную жизнь...

Третьи женятся так, потому что все женятся - потому что им 30 лет. Спросите их, что такое брак, в ответ они скажут вам пошлую эпиграмму.

Я женюсь, то есть я жертвую независимостию, моею беспечной, прихотливой независимостию, моими роскошными привычками, странствиями без цели, уединением, непостоянством.

Я готов удвоить жизнь и без того неполную. Я никогда не хлопотал о счастии, я мог обойтиться без него. Теперь мне нужно на двоих, а где мне взять его?

Пока я не женат, что значат мои обязанности? Есть у меня больной дядя, которого почти никогда не вижу. Заеду к нему - он очень рад; нет - так он извиняет мне: “Повеса мой молод, ему не до меня”. Я ни с кем не в переписке, долги свои выплачиваю каждый месяц. Утром встаю когда хочу, принимаю кого хочу, вздумаю гулять - мне седлают мою умную, смирную Женни, еду переулками, смотрю в окна низеньких домиков: здесь сидит семейство за самоваром, там слуга метёт комнаты, далее девочка учится на фортепьяно, подле неё ремесленник музыкант. Она поворачивает ко мне рассеянное лицо, учитель её бранит, я шагом еду мимо... Приеду домой - разбираю книги, бумаги, привожу в порядок свой туалетный столик, одеваюсь небрежно, если еду в гости, со всевозможной старательностью, если обедаю в ресторации, где читаю или новый роман, или журналы; если ж Вальтер Скотт и Купер ничего не написали, а в газетах нет какого-нибудь уголовного процесса, то требую бутылки шампанского во льду, смотрю, как рюмка стынет от холода, пью медленно, радуясь, что обед стоит мне семнадцать рублей и что могу позволять себе эту шалость. Еду в театр, отыскиваю в какой-нибудь ложе замечательный убор, чёрные глаза; между нами начинается сношение, - я занят до самого разъезда. Вечер провожу или в шумном обществе, где теснится весь город, где я вижу всех и всё и где никто меня не замечает, или в любезном избранном кругу, где говорю я про себя и где меня слушают. Возвращаюсь поздно; засыпаю, читая хорошую книгу. На другой день опять еду верхом переулками, мимо дома, где девочка играла на фортепьяно. Она твердит на фортепьяно вчерашний урок. Она взглянула на меня, как на знакомого, и засмеялась. - Вот моя холостая жизнь...

Если мне откажут, думал я, поеду в чужие краи, - и уже воображал себя на пироскафе. Около меня суетятся, прощаются, носят чемоданы, смотрят на часы. Пироскаф тронулся: морской, свежий воздух веет мне в лицо; я долго смотрю на убегающий берег - Му native land, adieu. Подле меня молодую женщину начинает тошнить; это придает её бледному лицу выражение томной нежности... Она просит у меня воды. Слава богу, до Кронштадта есть для меня занятие...

В эту минуту подали мне записку: ответ на моё письмо. Отец невесты моей ласково звал меня к себе... Нет сомнения, предложение моё принято. Наденька, мой ангел - она моя!.. Все печальные сомнения исчезли перед этой райской мыслию. Бросаюсь в карету, скачу; вот их дом; вхожу в переднюю; уже по торопливому приёму слуг вижу, что я жених. Я смутился: эти люди знают моё сердце; говорят о моей любви на своём холопском языке!..

Отец и мать сидели в гостиной. Первый встретил меня с отверстыми объятиями. Он вынул из кармана платок, он хотел заплакать, но не мог и решился высморкаться. У матери глаза были красны. Позвали Наденьку; она вошла бледная, неловкая. Отец вышел и вынес образа Николая чудотворца и Казанской богоматери. Нас благословили. Наденька подала мне холодную, безответную руку. Мать заговорила о приданом, отец о саратовской деревне - и я жених.

Итак, уж это не тайна двух сердец. Это сегодня новость домашняя, завтра - площадная.

Так поэма, обдуманная в уединении, в летние ночи при свете луны, продаётся потом в книжной лавке и критикуется в журналах дураками.

Все радуются моему счастию, все поздравляют, все полюбили меня. Всякий предлагает мне свои услуги: кто свой дом, кто денег взаймы, кто знакомого бухарца с шалями. Иной беспокоится о многочисленности будущего моего семейства и предлагает мне двенадцать дюжин перчаток с портретом мадемуазель Зонтаг.

Молодые люди начинают со мной чиниться: уважают во мне уже неприятеля. Дамы в глаза хвалят мне мой выбор, а заочно жалеют о моей невесте: “Бедная! Она так молода, так невинна, а он такой ветреный, такой безнравственный...”

Признаюсь, это начинает мне надоедать. Мне нравится обычай какого-то древнего народа: жених тайно похищал свою невесту. На другой день представлял уже он её городским сплетницам как свою супругу. У нас приуготовляют к семейственному счастию печатными объявлениями, подарками, известными всему городу, форменными письмами, визитами, словом сказать, соблазном всякого рода...